Недошедшее письмо из 1944 года: Тайна тетради солдата Юрия Борисова, которая ждет ответа

Часто бывает, что приближение Дня Победы пробуждает прошлое, заставляя его тихонько стучаться в дверь, разделяющую эпохи, словно умоляя: «Вспомните меня…».

Именно так произошло и сейчас. Только от вас, наши уважаемые читатели, зависит, будет ли это необычное послание услышано и на него найдется отклик.

Эта история добралась до меня по целой цепочке: позвонила бывшая коллега, ей – знакомый поисковик, а ему – кто-то еще… Известно было лишь, что некая женщина разыскивает родных погибшего бойца, так как совершенно случайно к ней попала его тетрадь, наполненная стихами и письмами. Я решила с ней связаться.

Несколько лет назад бывший сосед по даче передал Жанне Новиковой старую тетрадь в коленкоровом переплете. Он нашел ее среди обломков какого-то разрушенного здания, но не мог точно вспомнить где. Почему он взял ее, а не выбросил – сам не знал. Тетрадь пролежала у него несколько лет, а затем он отдал ее Жанне. Исписанные чернилами страницы прекрасно сохранились, лишь слегка пожелтев. В ней же нашлась и записная книжка с контактами. Все это принадлежало Юрию Борисову – юноше, который погиб на войне. У Жанны не сразу дошли руки до тетради, но однажды, открыв ее, она с головой погрузилась в историю Юрки Борисова.

…К сожалению, обращение Жанны в архивы не принесло результатов: они отвечают только на запросы родственников. Тогда она взялась разбирать письма самостоятельно. В журнале «Родина» она обнаружила давнюю публикацию о Юре, где автор Ирина Кошелева делилась теплыми воспоминаниями о погибшем на войне друге юности. Она назвала свои мемуары «слабой попыткой сохранить память хотя бы еще об одном погибшем на войне юноше, пригрозить ею смерти и призвать других позаботиться о том «бумажном», что от них осталось». По воспоминаниям Ирины, после окончания 10-го класса Юра поступил на исторический факультет педагогического института, «но международная обстановка в стране была очень напряженной, и к 1940 году в армию были призваны студенты первых курсов. Юра оказался в воинской части где-то под Ленинградом…».

Публикация Ирины была пронзительной: Юра регулярно писал ей из армии и присылал стихи – иногда почти детские, иногда же поражающие глубиной. О службе он ей рассказывал мало, в их переписке они продолжали обсуждать литературу и поэзию; он мечтал о приезде в Москву и посещении Камерного театра на «Адриенне Лекуврер», делился рассказами о постоянном недосыпе… А в конце уже военного лета 1941 года он все-таки добрался до Москвы, забежал к Ире (тогда еще Тарасовой), был «возмужавший, стройный, подтянутый, красивый и очень оживленный». Утром следующего дня он уже отправлялся на фронт, откуда, как предупредил Ирину, писать не будет – «там не до этого». Его не отправляли, «он сам уезжал туда, где и было его место, где он и должен был непременно не только присутствовать, но и активно участвовать в происходящих событиях», — писала Ирина Кошелева. Она была убеждена: осенью 1941 года он пропал без вести. «Где погиб Юра, узнать мы так и не смогли…», — завершала свои воспоминания Ирина.

Но Жанна, полностью разобравшая письма, поняла, что это ошибка. Ведь в тетради были письма Юры, датированные 1944 годом… И она продолжила свои изыскания.

«…За этот месяц [...] произошла масса событий: я успел попасть на стажировку, пожить на точке в страшнейшем финском захолустье, куда даже письма не доходят, и затосковать, поглядывая на северную чудесную осень и не имея возможности на 500 метров отойти от базы… Но главное, я смотрел на туманы, в которых потонули горы, сосны, овраги… Какая осень! Вот, что я надумал, глядя на туманы, сосны и прочее, что делает жизнь печальной и чистой, нежной и суровой… [...]  Я люблю этот север. Он мне дороже всех бликов Черного моря, магнолий, винограда, черте-чего… Несколько дней я был пьян севером. Кажется, он берет душу в большие, прохладные лапы, и все делается сразу проще и яснее… Только не для меня в моем теперешнем положении. Теперь я глух к властному голосу дикой воли. Я солдат. Зато вернусь. Только вы меня и видали… Дней на 20 завьюжусь в леса, поля, болота, к черту на рога… Теперь я снова в части. Сдаю экзамены на младшего командира. А куда после… Хоть в Финляндию, хоть в Армению, хоть в Антарктиду. Я поистине «поплыл по течению», — 15-16 СЕНТЯБРЯ 1940 ГОДА

…Забавно, кстати, но в записной книжке Юры – и я этому свидетельствую – немало фамилий, ставших впоследствии известными. Вот, к примеру, Кирилл Молчанов, живший на улице Горького (ныне Тверской). Однозначно – тот самый, кто впоследствии станет знаменитым композитором, будущим директором Большого театра, отцом Владимира Молчанова – того самого, из программы «До и после полуночи». Или вот еще запись – Ирина Тарсанова (Зубовский проезд, 1). Она станет редактором сценарного отдела на «Ленфильме», выйдет замуж за знаменитого поэта Михаила Дудина… А вот запись: «И. Миклашевский». Далее в письмах он упоминается как Игорь. Не тот ли разведчик и боксер Миклашевский, которому поручалось убить Гитлера?!

— А еще в книжечке Борисова упомянут некто Артур Штофф. Они потом и служили вместе, он упоминает его в письмах, — рассказывает Жанна Витальевна, когда мы разбираем тетради вместе. — Он стал изобретателем. Имя довольно редкое, и я нашла в интернете, что он создал что-то вроде ускорителя пуль…

Моя внимательная собеседница проделала колоссальную работу. Например, она исследовала странные таблички, приведенные в тетради: по вертикали Юра писал имена близких, а по горизонтали проставлял какие-то цифры.

— Похоже, что это он, получая деньги на войне, распределял их между родными… А еще из отрывочных сведений, скрупулезно собранных Жанной, удалось установить, что на Манежной площади, в одном из двух жилых домов (№ 5), до войны жили Юрина мама с отчимом, а сам он жил у дедушки с бабушкой на Садовой-Кудринской, 1.

— Знаете, что любопытно? — говорит Жанна, перебирая листочки. — В таких домах простые люди жить не могли. Их выселили оттуда уже во время войны, когда нужно было прятать за декорациями Кремль. Папа Юры жил, судя по записной книжке, на улице Фрунзе. Похоже, он оставил семью, женившись второй раз, и Юра его не упоминает, разве что слегка язвит по поводу «борисовских черт характера».

А вот маму он обожал и иначе как «кисонькой», «мамутой миа» и другими ласковыми прозвищами не называл. Отчима же он ни разу не упоминает по имени, но при этом обращается к нему игриво — «отчимус», а то и «превыше всяких смертных степеннейший отчимус-sapiens». В другом письме он называет его почему-то Джейсоном, если мы разобрали правильно. Но что потрясает: в одном из писем 1943 года он пишет — хочу к вам, в жару, посмотреть на европейские улицы Тегерана, ишаков и верблюдов… Стоп. Тегеран-43? Но что там делали его мама с отчимом? Не потому ли жили в доме у Красной площади, что отчим был вхож в высокие сферы?

«А погода. Когда я гляжу на нее /теперь приходится не часто /, она грустная тонкая, с крашеными губами, рыжеволосая… Иногда она удивительно хороша, иногда сразу выглядит старой. Иногда она нежна и ласкова, как просинь осеннего неба, иногда вдруг холодно жестока. Но всегда, так или иначе, я у ног ее. Я люблю ее целиком, такой, как она есть. Пью отраву черной тоски из поцелуев холодных губ ветра и бесконечно вспоминаю… Чего только не вспоминаю… Смеешься. Опять красивые фразы!», — 20 ОКТЯБРЯ 1940 ГОДА

Благодаря историку и философу Семену Экштуту, сотрудничающему с «Родиной», удалось выйти на дочь Ирины Кошелевой. Ольга Евгеньевна Кошелева – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Центра исторической антропологии Института всеобщей истории РАН. К сожалению, ее мамы, Ирины Владимировны, не стало несколько лет назад, но имя Юры Борисова ее дочери было прекрасно знакомо. Она передала нам воспоминания Ирины Владимировны, которые смогли прояснить многие детали.

…Ира с Юрой учились в школе № 114-т Краснопресненского района Москвы, расположенной во дворе рядом с Московским планетарием на Садовой-Кудринской улице. «Она была одной из лучших в 30-е годы благодаря стараниям директора, умного и энергичного человека Федора Федоровича Рощина», — писала Ирина Владимировна. Литературой же и поэзией ученики этой школы «болели» благодаря усилиям педагога Александра Александровича Померанцева, который еще юным гимназистом видел состарившуюся Анну Керн. («Но в 8-м классе у нас появился другой учитель. Александра Александровича арестовали. Это был 1938 год…», — писала Ирина.)

Многих старшеклассников сдружило посещение драматического и литературного кружков. Этим, думаю, объясняются и знакомства Юры с людьми, ставшими в будущем известными: это была «тусовка» молодых, ярких интеллигентов. «Я утверждаю, что он, Юрий Иванович Борисов, обладавший большим поэтическим талантом и тонким пониманием поэтического творчества, умница и тонкий психолог, если бы не погиб в 19 лет, стал бы хорошим, признанным Поэтом. Этого не случилось…», — с горечью писала Ирина Кошелева.

Юра был на год старше: он учился в 10-м, а Ирина — в 9-м. «Мы любили бродить по вечерней Москве. Шли шумной ватагой и говорили, говорили, перебивая друг друга. Нас интересовало все. И новый фильм, и футбол, и положение в Абиссинии, где шла война. Говорили мы и о будущем, о своих планах, серьезно, рассудительно…».

Когда Ирина призналась, что пишет стихи, Юра стал ее первым критиком. Ира жила там, где ныне расположено посольство Польши, дома ее детства уже нет. Юра провожал ее вечерами.

Описала Ирина и его портрет: «Юра считал себя некрасивым и, по-моему, страдал от этого. Но это было не так. Он был высок ростом, худой, угловатый, очень подвижный, с легкой пританцовывающей походкой. Лицо его было удлиненное, с несколько большим ртом и пухлыми губами, но с очень милой и приятной улыбкой, слегка обнажавшей ряд белоснежных зубов. Карие глаза были необычны и невольно обращали на себя внимание. Это были те глаза, которые принято называть «бархатными», потому что они никогда не отражают света, будучи защищенными от него густыми длинными ресницами. В обращении с девушками он был предупредителен и подчеркнуто галантен. Он отличался от всех остальных наших мальчиков каким-то необъяснимым изяществом в манере держаться и говорить. Он был влюблен в девушку из параллельного 10-го класса, безнадежно влюблен. Это было для него затаенное святое чувство, мучительное и радостное, и только в стихах его проглядывали черты всегда серьезной, строгой, с независимой и гордой осанкой девушки. В одном из писем он признался мне в своем чувстве к ней…».

О чем Юра писал из армии? Обо всем, кроме ее тягот. Лишь когда накал становился невыносимым, у него вырывалось: «Черт возьми, они, конечно, эти тупоголовые ослы, могут изрыть землю 305-миллиметровыми зарядами, искалечить сосны, березы и липы минами, уничтожить миллионы людей ради одного удовольствия чувствовать себя арийцами, западными самураями, но ведь русло (Ресы?) останется таким же извилистым, через 20 минут ее быстрое течение разгонит все муть от арийской крови и через сорок лет, если меня не накроет их дурацкая шрапнель, мой внук будет восхищаться липами, такими же толстыми, как сейчас, когда 70 лет моему деду…». А еще часто подшучивал над тем, что ему коротка армейская одежда: он был таким высоким, что все штаны доходили до колен.

«Помнишь, Лермонтов в «Герое нашего времени» говорил, что в женщинах и лошадях главное — это порода. Я прибавлю: в стихах тоже. Ты смеешься? Напрасно. Порода в стихах — это то неуловимое, что дает им окраску, отсутствие чего может не нравиться в блестящем стихотворении и что может пленить в слабом. Туманно, говоришь? От нечего делать на политподготовке / писать нельзя, спать тоже/ начал решать вопрос о том, что же такое порода в стихах. В женщинах я не силен. Пришлось главным образом брать уроки на коневодстве. Решил, что «порода» — есть просто преобладание нервов над всеми остальными системами человеческого / или лошадиного / организма. Если преобладают не только нервы, но и невроз, то это порода «декаданс». Если преобладают здоровые нервы — это «классицизм», — 16 МАЯ 1940 ГОДА

…В воспоминаниях Ирины Владимировны Кошелевой было записано: «В 1965 году к 20-летию окончания войны в нашей школе был создан музей памяти учеников, погибших на фронтах. Где и когда погиб (пропал без вести) Юра Борисов, организаторы школьного музея, как ни старались, узнать не смогли. Снова «погиб поэт, невольник чести»… Юра Борисов был прекрасным, талантливым, благородным юношей. И очень жаль, что память о нем канет в Лету, как это происходит со многими другими, может быть, с лучшими из людей, кто в силу различных жизненных обстоятельств не смог реализовать себя или стал неизбежной жертвой во имя чего-то возвышенного и святого, во имя чести, любви, Родины, жизни…».

Но в тетради с коленкоровой обложкой нашелся и другой документ: это ответ на запрос мамы Юры, которая долго не имела сведений о сыне. В нем говорилось, что он служил в 229-й стрелковой дивизии, дошел до Прибалтики… «В бою с немецкими захватчиками убит пулей 21.07.44 и похоронен у д. Скринжи Латвийской ССР».

Таким образом, старший лейтенант 229 СД, политрук, комсорг полкового комсомольского бюро Юра Борисов вновь напомнил о себе. Он постучал в самое сердце своими стихами и письмами. У Жанны теперь лишь одно желание: передать его тетрадь, не пожелавшую исчезнуть в нашем беспамятстве, в руки его родных. Существует предположение, что у него мог быть сводный брат Евгений. Возможно, найдутся и другие родственники по его линии?

Будем ждать, дорогие читатели! А вдруг этот «кто-то» отыщется среди вас…

Стихи Юрия Борисова

Осень

Посвящение

(Любви наших матерей и нежности любимых)